Прямая передача

«Зеркальные нейроны» — нейроны головного мозга, которые возбуждаются как при выполнении определённого действия, так и при наблюдении за выполнением этого действия другим существом.
Их функции до конца не исследованы. Эти нейроны могут быть задействованы в эмпатии (со-чувствие другому), в понимании действий других людей и в освоении новых навыков путём имитации. Другие ученые связывают их функции с освоением речи.
http://ru.wikipedia.org/wiki/Зеркальные_нейроны

То есть обучение примером, телесным восприятием и повторением — прямая передача — самый глубокий и эффективный способ. Попробуй научиться по самоучителю петь, без образца!
Как наука еще мало знает о человеке! И это об организме, а что говорить о более тонких планах! А ведь претендует на неукоснительный авторитет, свысока плюя на все «нео»-учения. А правда всегда рядом была, миллионы лет.

Клубок размотался из фразы отзыва о семинаре «Лёгкое материнство»:
«Я туда пришла даже не за информацией, а скорее за особым состоянием, тем самым состоянием расслабленного, лёгкого и радостного материнства, которое прежде всего является не сводом правил и приемов, а состоянием ума матери. Безусловно, ни одна статья не заменит прямую передачу этого состояния от одной матери к другой, в статье невозможно передать энергию, и она не включит зеркальные нейроны мозга, благодаря которым мы обучаемся друг у друга самым быстрым и непосредственным образом.»

А уж детям-то сам Бог велел, дети всем существом настроены на подражание.
Из моего опыта пример. Я 7 лет ходила в музыкальную школу, уныло тарабанила там на фортепиано, получала тройки. Произведение учили полгода — с нот. И никто не догадался мне его давать слушать в исполнении профессионала!! НИ РАЗУ!! Я не представляла, что должно звучать в итоге! Насколько полезнее было бы мне тянуться за примером исполнителя мирового уровня, насколько легче играть то, что уже помнишь на слух!
Вот почему наголову успешнее потомственные спортсмены, музыканты, ученые — в их сознании многолетний живой пример.
В фольклорных ансамблях тоже бывает: учат песни не с записей, а с нот. Ноты этнографического фольклора — с его вариациями и украшениями — выглядят очень и очень сложно. Щадящий пример:
ноты- передачаКак учить такое с нот? Закопаешься с головой! В то время как с голоса запомнишь за 2 раза. Ведь это простая частушка!

Так что стоит использовать этот самый древний и самый глубокий метод — присутствие, совместная деятельность и прямая передача. Ведь дети усваивают здесь не только физический навык. Впитывается и отношение к делу, и настроение, реакция на промахи, вплоть до глубин мировоззрения.
Тут очень уместно высказывание Л. Н. Толстого:
<Воспитание сводится к тому, чтобы самому жить хорошо, то есть самому двигаться, воспитываться, только этим люди влияют на других, воспитывают их…
Педагогика же есть наука о том, каким образом, живя дурно, можно иметь хорошее влияние на детей, вроде того есть наша медицина — как, живя противно законам природы, все-таки быть здоровым. Науки хитрые и пустые, никогда не достигающие своей цели. Все трудности воспитания вытекают из того, что родители, не только не исправляя своих недостатков, но и оправдывая их в себе, хотят не видеть эти недостатки в детях>

Мистика голоса и пения в культуре славян

С этой статьи начался проект передач «Ладо-Ладо. Беседы о народном пении и мистической традиции славян».

Голос в целом и пение в особенности наделяется в трад. культуре магической силой – продуцирующей и обережной. Человеческий голос – признак мира Яви, мира живого, а его противоположность, молчание – соотносится со смертью. Поэтому в обрядах соприкосновения с Иным миром голос (и конечно пение) часто табуируется (приглушенный разговор при покойнике и на поминках, запрет петь после заката, запрет на пение для людей в печали (период траура) и пр.). И наоборот, чтобы оградиться от иномирных сил или очиститься после общения с ними, требуется громко запеть (напр., при возвращении с похорон).
Связь понятий «пение­―жизнь» подкрепляется и тем, что полноценной способностью петь в народной культуре наделяются люди детородного возраста, дети и старики владеют голосом не в полной мере.

Голос (как и тень) – вместилище души и силы хозяина, его мощь – признак здоровья и воли человека (ср. суждение о жизнеспособности новорожденного по силе первого крика).

Здесь нужно упомянуть о понятии опоры – ключевой особенности народной манеры пения. Произнесение на опоре позволяет извлекать сильный, ровный и продолжительный звук при минимальных затратах воздуха и усилий – вы можете петь несколько часов, не уставая, что и делают народные исполнители. Но опора – не только положение тела, связок и мышц. Психологическое состояние также влияет на голос. Попробуйте громко запеть или прочесть стихи после того, как вас обидели, огорчили – вы обнаружите, что внутри всё сжалось и силы голоса нет, он дрожит и блекнет. Таким образом, опора – это «земля под ногами», в широком смысле. Кстати, сюда включается также душевный комфорт. Полноценно раскрыть голос, как и душу, мы можем только в соседстве близких людей, хорошо настроенных на нас. В народной культуре широко бытовало понятие о пении как «проверке совместимости» товарищей, о супружеском пении как высшем выражении семейного лада.

Излишне говорить об общеизвестной продуцирующей магии песен, это основное наполнение календарного и семейного песенных циклов. Помимо древного заклинательного содержания песен, сам звук голоса, будучи признаком жизненной силы, здоровья, передает эти качества растениям, скотине, людям.

Календарные обрядовые песни строго приурочены к своему времени в году, и петь их в иное время считается недопустимым, опасным, греховным. Даже для собирателей фольклора бабушки не делают исключения: «Хотите масленичных? Так приезжайте на Масленой, всё вам пропоем». Почему так? Календарная песня – плоть от плоти своего сезона, она родилась в те древние времена, когда люди были чутки и сонастроены с ритмами Природы, — поэтому такая песня мелодически, ритмически, фонетически передает вибрации, свойственные данной поре года.

Возьмем весенние заклички. После долгой зимы, нередко уносившей жизни селян, истощившей запасы, мы замечаем первые признаки приближения тепла. Мы истово торопим тепло, закликаем Солнце, Весну, перелетных птиц. Юное время – юные певцы. Молодежи больше всех не терпится хороводить, играть на улице, гулять в лугах допоздна. Девушки восходят на горки, где первые проталины. Выше, выше летите звонкие голоса, до самого Солнышка-вёдрышка, до самого Ирия докричитесь. Одни заклички отрывистые как щебетание первых пригревшихся птиц. Другие – напевные как течение талой воды, два голоса как переплетение холодных струй. В мелодиях преобладает восхождение. Строчки заканчиваются гуканием – высоким зовущим «Гу-у!». В некоторых песнях открытое подражание голосам птиц.

Теперь возьмем Купальские песни. Много-премного Солнца, долгий закат – почти до самого восхода. Долгие-предолгие звуки в концах строчек, эхом наползающие на новый запев, эхо порой длиною с целый куплет. Еще немного продлить это колдовское безумие, а  дальше – жатва, уж некогда будет папороть с любимым искать, да дивиться, как Солнышко на закате играет. «Дикие» интонации мелодии и текстов – отзвук разгульного буйства вегетативных сил, противостояние полов – противостояние стихий, Огня и Воды, с неизбежным плодотворным союзом в итоге.

здесь обе песни поздней весны — Троицкого цикла.

Календарная песня связана и взаимодействует с природным окружением: одни песни по завету дедов поются на закате, другие на возвышенностях, третьи при воде (акустика какая!) или даже «стоя по колено в воде» — ее тоже весной будить надо. Носители традиции умели слушать воздух: пропоют веснянку на мартовском морозце и слушают: звенит, али нет? Если звук глухой – значит, не пора еще, зима не скоро уйдет. А ежели звенит голос, далеко летит – то закликай шибче, Весна на пороге!

Песня также маркирует и сакрализует половозрастную структуру общества. Некоторые жанры закреплены за определенной статусной группой – так, девицы поют заклички, жатвенные песни – для замужних женщин, колядное «посевание» исполняют мальчики. И неспроста: именно данная стать в наибольшей мере проводит силы, необходимые для того или иного обряда. В фольклористике считается, что обрядовое пение как теперь, так и в древности, было примущественно женской сферой, мужские жанры обычно связаны с профессиональной деятельностью и др. необрядовыми вещами. Впрочем, есть летописные упоминания мужских похоронных плачей, есть немного и других примеров сугубо мужского обрядового пения.

Для нас, современных горожан, народная песня может стать духовной практикой, средством постижения мировоззрения наших предков – с одной стороны, и с другой стороны – способом сонастроиться с циклами живой Природы, участвовать в ее ежедневной и ежегодной мистерии рождения, умирания и возрождения.

Лада Черкасова, липень/июль 2012

Основной источник: Толстой Н.И., ред. Славянские древности: этнолингвистический словарь. В 5 томах. Т. 1 (М. Индрик, 1995), статья «Голос»; Т. 3 (М.: Индрик, 2004), статья «Пение».

Четыре воскрешения Михайлы Потыка, или Русский Осирис

Говоря о культе умирающего и возрождающегося Солнечного Бога, мы часто приводим в пример Митру, Озириса, Бальдра. Но, оказывается, не стоит так далеко ходить за примерами: полноценное сказание о таком образе мы встречаем в русской онежской былине «Михайло Потык», записанной А.Ф. Гильфердингом от Никифора Прохорова (опубл. 1873). Изложим кратко сюжет былины:

Богатырь Михайло Потык сын Иванович едет в поход на языки неверныи[1], едет в довольно мрачное место: ко корбы[2] ко темныи,/ а ко тыи ко грязи ко черныи. Берёт себе женою Марью лебедь белую — дочь местного царя Вахрамея Вахрамеевича. При женитьбе молодые клали заповедь великую:/ который-то у их да наперёд умрет,/ тому идти во матушку сыру-землю на три году/ с тыим со телом со мертвыим. Вскоре Марья умирает и муж во исполнение клятвы велит зарыть себя вместе с нею в дубовом гробу, запасшись едою на три года. А это тут ведь дело да деется/ а во тую в суботу в христовскую — то есть, накануне пасхи.

Как только супругов закопали, в их домовину стала ломиться змея, желая съесть обоих — и мёртвого, и живого. Михайло Потык ловит змею и бьёт её прутьями, пока она не обещает принести ему живой воды за три часа. Богатырь воскрешает жену с помощью воды. Выходить что народ тут от заутренки христосскии/ на тую на буевку да на ту сыру землю и, услышав крики из-под земли, откапывают супругов.

 

Мы видим первое воскрешение Михайлы Потыка, в котором волшебным помощником, хоть и против воли, выступает подземная змея. Но что же случилось дальше?

 

Приезжает прекрасный царь Иван Окульевич, владыка царства Сарацинского, обещаниями переманивает жену Потыка к себе, и уезжает с нею. Михайло пускается в погоню, настигает беглецов во чистом поле.

Неверная жена опаивает его сонным зельем, после чего зарывает в яму. Богатырский конь бежит в Киев и приводит к яме побратимов Потыка — Илью Муромца и Добрыню Микитинича[3]. Богатыри раскапывают Михайлу, но он по-прежнему хочет вернуть жену Марью и снова едет в погоню.

 

Теперь, во второй раз, смерти героя противостоит верный Конь — тоже очень весомый символ в славянской культуре.

 

Будучи настигнутой, Марья лебедь белая встречает мужа тем же зельем, Потык снова покупается на уловку и засыпает, после чего жена перекидывает его через плечо и превращает в бел горючии камешок.

Богатыри-побратимы снова едут выручать Михайлу Ивановича. Переодевшись каликами, они идут в царство Сарацинское, куда уже успели вернуться царь Иван Окульевич с новой женой. По дороге им встречается старичок и напрашивается в спутники. Они выясняют у Марьи, где искать Потыка, но только старичок может поднять горюч камень и знает слова, расколдовывающие богатыря. Он представляется: «а я-то есть Микола Можайскии,/ а я вам пособлю за веру-отечество», затем исчезает. Богатыри строят в честь него часовню.

 

В этом воскрешении помощником становится св. Микола — думаю, читателю не нужно доказывать, что исконно в образе вещего бродячего старца выступает Велес.

 

Михайло Потык твёрд в своём намерении вернуть жену, он едет прямиком в царство врага, где в третий раз напивается зелья из рук неверной и засыпает. На этот раз изменщица хватила тут Михайлу как под пазухи,/ стащила что к стены-то городовыи,/ роспялила Михайлу она на стену,/ забила ёму в ногу да гвоздь она,/ а в другую забила другой она,/ а в руку-то забила ёна, в другу так,/ а пятой-от гвозд она обронила-то. Более того, ударила ведь молотом в бело лицо,/ облился-то он кровью тут горючею, и завесила распятого чёрной завесой.

Его обнаруживает сестра царя Настасья Окульевна. Она освобождает Михайлу, прячет его и вылечивает от ран — с условием, что тот женится на ней. Причём взамен богатыря взимала там она с тюрьмы грешника,/ на место да прибила на стену городовую. Девушка добывает для Потыка латы, оружие и коня. Герой приезжает во всём снаряжении ко царёву двору, бывшей жене чуть было не удаётся снова усыпить его, но Настасья Окульевна выбивает чашу из его руки, после чего Михайло отсекает головы Марье и её похитителю, сам же венчается со спасительницей и воцаряется на престоле.

 

Итак, в одной былине мы увидели четыре смерти и воскрешения главного героя. Все четыре смерти случаются по вине и умыслу жены, а помощниками в воскрешениях стали Змея, Конь, Старик и Девушка. Эти 4 образа изящно противоположны, вдобавок к этому два первые погребения подземные, остальные же два — надземные (превращение в камень и распятие на стене).

Рассмотрим первое погребение внимательнее: какого размера была эта семейная могила? Белодубовый гроб вмещает в себя два тела (об упомянутом былиной обете как отзвуке языческого захоронения живого супруга вместе с мёртвым — писали исследователи и до меня, см. напр. указ. источник, с.62), туда же положены запасы яств и питья, приготовленное самим Михайлой оружие для борьбы с подземными силами.

Далее, после возвращения к жизни Марья в гробу сидя села-то, а в третьих-то он збрызнул — она повыстала. Всё это очень напоминает курган с просторным погребальным помещением, укреплённым по стенам древесиной. Там есть место и для необходимых припасов, и для размаха прутом в битве со змеёй.

Кстати скажем и о прутьях. Готовясь лечь в могилу, богатырь куёт себе по три прута железных, оловянных и медных — ими он одолеет змею. Если мы допускаем теорию о Солнечном Божестве, то логично, что оружием героя, тем более, под землёй, становятся лучи — металлические (а значит, блестящие, изготовленные с помощью огня) прутья.

Ещё одна яркая деталь, просто-таки вопиющая в пользу происхождения былины от Солнечного мифа — это пасхальное время. Михайло Потык воскресает одновременно со Христом и всеми Солнечными богами мира — по весне, когда Земля начинает новый земледельческий цикл, а Отец-Солнце и первый дождь готовы оплодотворить её ярой силой жизни.

 

Вторая могила Михайлы очевидна: простое захоронение в земле, причём, без гроба или савана.

Третий случай не совсем ясен. Сюжет здесь явно пронизан идеей оборотничества, превращения: богатыря превращают в камень, его побратимы переодеваются каликами, случайный встречный старец оказывается святым.

 

Последняя смерть радует нас остроумной параллелью с распятием Исуса. Но есть здесь отсылки и к более древним явлениям. Захоронение умерших на открытом воздухе — на съедение птицам или зверям — свойственно культурам, простирающимся восточнее нас, в том числе, индоевропейским (традиция зороастризма, а также обычаи калашей — изолированной арийской народности, проживающей в горах Пакистана).

Когда Настасья освобождает героя со стены, вместо него распинается другой человек. В свете гипотезы о Солнечном Боге это выглядит как первая мистерия — обрядовое воспроизведение судьбы Солнца силами смертных.

Цветовые детали подтверждают нашу догадку: «ударила ведь молотом в бело лицо,/ облился-то он кровью тут горючею» — образ не слишком изящный, но в нём легко увидеть закат, когда «слабеющее» солнце меняет цвет с бело-жёлтого на багряный; чёрная завеса над пленённым и беспамятным богатырём столь же очевидно знаменует ночь.

 

4-хступенный цикл завершается сменой жены и обретением новой, царской стати. Но если Михайло — Солнце, то цикл должен повториться. Это совсем нетрудно представить, ведь начало отношений с обеими жёнами в былине очень похожи: обе они из вражеского царства, родственницы местного царя, обе сами предлагают взять их в жёны и идут на хитрости со своей роднёй чтобы воссоединиться с богатырём. Скажем честно, начало и конец былины похожи настолько, что замыкают её в кольцо: нам ничего не стоит представить, как Михайло с новой женой дают заповедь умереть вместе, как он снова ложится в гроб с супругой, сражается со змеёй и т.д.

 

Филимошкина Лада. 2008

[1] Здесь и далее цитаты выделены наклоном; былина цитируется по изд.: Былины. Калугин В.И., сост. и комм. М.: Современник, 1986.

[2] Корба — ложбина, поросшая дремучим лесом, трущоба.

[3] Эти имена, как и имя Киева-града в былине — более поздние культурные напластования.