🌏СЛАВЯНСКИЙ МИФ О СОТВОРЕНИИ МИРА🌏

Наша родная версия мифа, без Адама с Евой, сохранилась в украинских колядках. Вот его сюжет:

Среди предвечного моря стоит древо, на нем две/три птицы. Они ныряют на дно моря и приносят песок, сеют его и из него рождается вся земля. Ныряют снова и достают золотой/синий камень. Сеют его — рождается небо и все светила.
Впоследствии птицы могли быть заменены на ангелов или святых))

Мотив древний и редкий. В 19-20 веках записано несколько вариантов текстов, все на Украине и все колядные. И не удивительно — в эти дни обновления мира традиция обрядово воспроизводит его сотворение, малый цикл подобен великому.
Прилагаю все найденные мной тексты и собственное исполнение этой песни-мифа на видео.)
☀С новым Светом!☀

1

Колись то було з початку світа,
Втоді не було неба ні землі,
Неба ні землі, нім синє море,
А серед моря та два дубойки.
Сіли-упали два голубойци,
Два голубойци на два дубойки,
Почали собі раду радити,
Раду радити і гуркотати:
— Як ми маємо світ основати?
Спустиме ми ся на дно до моря:
Винесеме си дрібного піску,
Дрібного піску, синього каменця.
Дрібний пісочок посієме ми,
Синій камінець подунеме ми.
З дрібного піску — чорна землиця,
Студена водиця — зелена травиця;
З синього камінця — синєє небо,
Синєє небо, світле сонейко,
Світле сонейко, ясен місячок,
Ясен місячок і всі звіздойки.

1905 записав Костомаров

2

Ой як се було на початку світа:
Не було тоді ні неба, ні землі,
Тільки-но було синєє море,
На тім синім морі —явір зелененький,
На тім яворойку на горі гніздойко,
А в тім гніздойку три соколойки.
Впускали вони ся в синєє море,
З синього моря — три пожитойки:
Перший пожитойко — вози ми житойко,
Другий пожитойко — яра пшеничейка,
Третій пожитойко — трава зеленейка.
Вози ми житойко — людям на хлібойко,
Яра пшеничейка — на проскуройки,
Трава зеленейка — для худобойки.

1965 р. Галичина

3

Є світ великий, є ще й синє море,
На тих синіх морях росте чемерушка,
На тій чемерушці три голуби сидять,
Три голуби сидять та радочку радять.
Єден голуб каже: — Я сі пущу в море.—
Другий голуб каже: — Винесу пісочку.—
Третій голуб каже: — Я єго розсію,
Я єго розсію на штири часточки:
Першая часточка — світаннячко раннє,
Другая часточка — сонце праведненьке,
Третяя часточка — ясен місяченько,
Четверта часточка — дробен дощик сіє.—
Світаннячко каже: — Нема понад мене,
Як я засвітаю, ввесь мир утішаю.—
А сонечко каже: — Нема понад мене:
Ой-бо як я зійду в неділю раненько,
Обігрію же я гори та й долини,
Гори та й долини, та й всі полонини,
Й а всі лляні дзвони, а в церквах престоли.—
Місяченько каже: — Нема понад мене:
Ой-бо як я зійду темненької ночі,
Темненької ночі аж по опівночі,
Обсвічу же я войсько у залозі,
Войсько у залозі, гості у дорозі,
Й а всю звірку в лісі, й а всю птицю в стрісі.—
Дробен дощик каже: — Нема понад мене:
А й бо як я спаду й а три рази в маю,
Та мнов взрадує ся жито та й пшениця,
Жито та й пшениця, всякая пашниця.

1914 р. Галичина

4
Коли ще не було з нащада світла,
Тоги не було неба, ні землі,
А лем було синє море,
А серед моря зелений явір.
На явороньку три голубоньки,
Три голубоньки Радоньку радять,
Радоньку радять як світ снувати:
— Та спустимеся на дно до моря,
Та дістанемо дрібного піску,
Дрібний пісочок посіємо ми:
Та нам ся стане чорна землиця.
Та дістанеме золотий камінь,
Золотий камінь посіємо ми:
Та нам ся стаане ясне небонько,
Ясне небонько, світле світле Соненько,
Світле Соненько, ясен місячик,
Ясен місячик, ясна зірниця,
Ясна зірниця, дрібні звіздочки.

1914 рік Галичина
5

Колись-то было з’початку света —

/подуй же, подуй, Господи, и з’ Духом Святым по земле/
Втоды не было неба, ни земли,
Неба, ни земли, нем1 сине море,
А серед моря та два дубойки2.
Сели-впали два голубойци3,
Два голубойци на два дубойки,
Почали собе раду радити4,
Раду радити и гуркотати:
Як мы маеме свет основати?
Спустиме мы ся на дно до моря,
Вынесеме си дрибного писку,
Дрибного писку, синего (вар. золотого) каменьце.
Дрибной писочок посееме мы,
Синий каминец подунеме мы:
3′ дрибного писку — черна землиця,
Студена водиця, зелена травиця;
3′ синего каменьця — синее небо,
Синее небо, светле сонейко,
Светле сонейко, ясен месячок,
Ясен месячок и все звездойки.

Афанасьев. Поэтические воззрения славян на природу. Том 2

Гагарин и Бог — кто кого? (размышление религиоведа)

Расхожая байка на поверку имеет внятный источник:

«К нашему дому приходило много народу: школьники с учителями, колхозники, пришла даже группа дряхлых старушек. Их интересовало, ВИДЕЛ ЛИ Я В НЕБЕСАХ ГОСПОДА БОГА? Я вынужден был разочаровать их. Полёт человека в космос нанёс сокрушительный удар церковникам.

В потоках писем, идущих ко мне, я с удовлетворением читал признания, в которых верующие под впечатлением достижений науки отрекались от бога, соглашались с тем, что бога нет и все связанное с его именем — выдумка и чепуха.»

// Ю.Гагарин «Дорога в космос» (1962)

А вас лично как верующих смущает наличие космоса, иных галактик, или отсутствие на орбите всемогущего старика с бородой?)) И меня — нет. Так чему же полет Гагарина нанес “сокрушительный удар”? Допотопной картине устройства мира — раз, примитивному представлению о Боге как материальном существе — два.

Как эти понятия связаны с религией? Народы вообще склонны переводить элементы традиции в разряд священного, на основании наследования знаний и действий от Предков: “Мы завсегда после обеда самовар ставим — у нас вера такая!”. В богословии это называется “предание” (переданное), неофициальная часть культа. Насущный пример — окраска яиц на Пасху. Есть обычай, есть легенда-мотивировка, но нет прямого предписания.

“Освящаются веками” и естественно-научные представления, бытующие в ту или иную эпоху. И те религии, которые поднимают их на свои знамена, да и вообще придают божественность текстам, написанным людьми, — сами подставляют себя под удар последующих “разоблачений”. Гори-гори ясно, Джордано Бруно!..

Но это разоблачает не Бога, не духовное учение, а лишь церковь как группу людей. Чем более буквальный смысл берешь, тем глупее и уязвимее себя чувствуешь: Ева из ребра, боги на горе Олимп, Будда с перепонками и т.п.)) И наоборот, СИМВОЛИЧЕСКИЙ СРЕЗ — вневременная, универсальная и плодотворная нива. Ведь символы писаний, эпосов, фольклора — это язык коллективного бессознательного, в котором как раз и стоит искать достоверное знание о Боге.

Возвращаясь к Гагарину — несмотря на собственный вероятный атеизм, он очень ладненько вписался в символы советского культа, ярко подтверждая мифологичность народного мышления: апрель, молодой мужчина фаллосом ракеты пронзает оболочку юной весенней Земли… Но об этом — подробнее в следующий раз…

Святой Юрья рано вставал,
ключи брал, в поле выходил,
землю отмыкал, в небо уходил,
Матушке-Руси славу приносил!
Слава!

(во избежание — текст придумала только что 😉 )

Лада Корнеева, 2017

Молода Земля-невеста

Как во том ли месяце во цветене,

Да во вешнем месяце во травене

Возносила очи молода земля,

К ясну Ирию речами обращалася,

  1. Своего да жениха всё призываючи,

Что Свет-Велеса из Ирья выкликаючи:

«Ты послышь моих речей, любезный милый друг!

Ты поглянь, душа, со неба со лазорева!

Без тебя зимою белой стосоковалась я,

  1. Без тебя сухой весною изболелася.

О, приди, приди, мой ладо-суженый,

Кажи лице мне своё желанное,

Доступися, свет, невесты упованныя!

Без тебя мои колодцы всё сухи стоят,

  1. Без тебя очей подняти нету волюшки,

Красоваться-цвести нету силушки.

Гой еси мой господине, мил сердечный друг!

Ты душа ли моя, Боже мой небесныё!

Кудри светлые твои – да то звонки ручьи,

  1. Ай что правая ладонь – во небе куполом,

Ай и левая ладонь – во подземелиях,

Твоя воля – то земле густая травушка,

Твоя дума – то земле ржаное полюшко.

А что брови ли твои – да то стада коров,

  1. Борода твоя корнями всё древесными.

О, приди, приди, мой ладо-суженый,

Кажи лице мне своё желанное,

Доступися, свет, невесты упованныя!

Но вот чу, грядёт мой суженый,

  1. Приближается желанный друг.

Тучей сурою да он обряженный,

Хмарой чёрною да всё окутанный,

Ветром буйныим да препоясанный,

И во всём миру затмися белый свет.

  1. Что соловушки притихли во сыром бору?

Что река журчати затаилася?

Что быки во поле заярилися,

Заярились бурые да бесновалися?

Я ж, земля, не убоялась ветра буйного,

  1. Не страшуся я, невеста твоя, темени,

Твоего да гнева чернохмурого,

Громового гнева всё небесного.

Я с той темени дыханьем участилася,

А с того же ветра сердцем затомилася,

  1. Ай от грома-то колени зараздвинулись,

Раздвигалися колени что невестины,

Что невесты юной-молодой земли!»

Как ударила Перунова всё молния

Что со неба да во землю насковозь,

  1. Раскатились громы велегрозные,

Озарился весь да поднебесный мир.

Тут и дождь богатый запокапывал[1],

Всю сыру землю он запомачивал,

Растекался глубже по желтым пескам,

  1. По пещерам всем да подземелиям.

Говорил Велес земле да таковы слова:

«Ай ты лада мне, земля любезная!

Ты теперь из девиц да повыбыла.

Будешь ты сырая да тяжёлая,

  1. Будешь всему миру добра матушка,

Всему белу свету ты кормилица,

А людскому роду всё заступница,

Мне же будешь верная потворница!»

 

писано в 2005 году,

опубликовано в книге Влх. Велеслав. Веды Родолюбия: Голубиная Книга. Москва-град, 2005

 

[1] Здесь: Перун – огонь, гром; Велес – вода, дождь.

Четыре воскрешения Михайлы Потыка, или Русский Осирис

Говоря о культе умирающего и возрождающегося Солнечного Бога, мы часто приводим в пример Митру, Озириса, Бальдра. Но, оказывается, не стоит так далеко ходить за примерами: полноценное сказание о таком образе мы встречаем в русской онежской былине «Михайло Потык», записанной А.Ф. Гильфердингом от Никифора Прохорова (опубл. 1873). Изложим кратко сюжет былины:

Богатырь Михайло Потык сын Иванович едет в поход на языки неверныи[1], едет в довольно мрачное место: ко корбы[2] ко темныи,/ а ко тыи ко грязи ко черныи. Берёт себе женою Марью лебедь белую — дочь местного царя Вахрамея Вахрамеевича. При женитьбе молодые клали заповедь великую:/ который-то у их да наперёд умрет,/ тому идти во матушку сыру-землю на три году/ с тыим со телом со мертвыим. Вскоре Марья умирает и муж во исполнение клятвы велит зарыть себя вместе с нею в дубовом гробу, запасшись едою на три года. А это тут ведь дело да деется/ а во тую в суботу в христовскую — то есть, накануне пасхи.

Как только супругов закопали, в их домовину стала ломиться змея, желая съесть обоих — и мёртвого, и живого. Михайло Потык ловит змею и бьёт её прутьями, пока она не обещает принести ему живой воды за три часа. Богатырь воскрешает жену с помощью воды. Выходить что народ тут от заутренки христосскии/ на тую на буевку да на ту сыру землю и, услышав крики из-под земли, откапывают супругов.

 

Мы видим первое воскрешение Михайлы Потыка, в котором волшебным помощником, хоть и против воли, выступает подземная змея. Но что же случилось дальше?

 

Приезжает прекрасный царь Иван Окульевич, владыка царства Сарацинского, обещаниями переманивает жену Потыка к себе, и уезжает с нею. Михайло пускается в погоню, настигает беглецов во чистом поле.

Неверная жена опаивает его сонным зельем, после чего зарывает в яму. Богатырский конь бежит в Киев и приводит к яме побратимов Потыка — Илью Муромца и Добрыню Микитинича[3]. Богатыри раскапывают Михайлу, но он по-прежнему хочет вернуть жену Марью и снова едет в погоню.

 

Теперь, во второй раз, смерти героя противостоит верный Конь — тоже очень весомый символ в славянской культуре.

 

Будучи настигнутой, Марья лебедь белая встречает мужа тем же зельем, Потык снова покупается на уловку и засыпает, после чего жена перекидывает его через плечо и превращает в бел горючии камешок.

Богатыри-побратимы снова едут выручать Михайлу Ивановича. Переодевшись каликами, они идут в царство Сарацинское, куда уже успели вернуться царь Иван Окульевич с новой женой. По дороге им встречается старичок и напрашивается в спутники. Они выясняют у Марьи, где искать Потыка, но только старичок может поднять горюч камень и знает слова, расколдовывающие богатыря. Он представляется: «а я-то есть Микола Можайскии,/ а я вам пособлю за веру-отечество», затем исчезает. Богатыри строят в честь него часовню.

 

В этом воскрешении помощником становится св. Микола — думаю, читателю не нужно доказывать, что исконно в образе вещего бродячего старца выступает Велес.

 

Михайло Потык твёрд в своём намерении вернуть жену, он едет прямиком в царство врага, где в третий раз напивается зелья из рук неверной и засыпает. На этот раз изменщица хватила тут Михайлу как под пазухи,/ стащила что к стены-то городовыи,/ роспялила Михайлу она на стену,/ забила ёму в ногу да гвоздь она,/ а в другую забила другой она,/ а в руку-то забила ёна, в другу так,/ а пятой-от гвозд она обронила-то. Более того, ударила ведь молотом в бело лицо,/ облился-то он кровью тут горючею, и завесила распятого чёрной завесой.

Его обнаруживает сестра царя Настасья Окульевна. Она освобождает Михайлу, прячет его и вылечивает от ран — с условием, что тот женится на ней. Причём взамен богатыря взимала там она с тюрьмы грешника,/ на место да прибила на стену городовую. Девушка добывает для Потыка латы, оружие и коня. Герой приезжает во всём снаряжении ко царёву двору, бывшей жене чуть было не удаётся снова усыпить его, но Настасья Окульевна выбивает чашу из его руки, после чего Михайло отсекает головы Марье и её похитителю, сам же венчается со спасительницей и воцаряется на престоле.

 

Итак, в одной былине мы увидели четыре смерти и воскрешения главного героя. Все четыре смерти случаются по вине и умыслу жены, а помощниками в воскрешениях стали Змея, Конь, Старик и Девушка. Эти 4 образа изящно противоположны, вдобавок к этому два первые погребения подземные, остальные же два — надземные (превращение в камень и распятие на стене).

Рассмотрим первое погребение внимательнее: какого размера была эта семейная могила? Белодубовый гроб вмещает в себя два тела (об упомянутом былиной обете как отзвуке языческого захоронения живого супруга вместе с мёртвым — писали исследователи и до меня, см. напр. указ. источник, с.62), туда же положены запасы яств и питья, приготовленное самим Михайлой оружие для борьбы с подземными силами.

Далее, после возвращения к жизни Марья в гробу сидя села-то, а в третьих-то он збрызнул — она повыстала. Всё это очень напоминает курган с просторным погребальным помещением, укреплённым по стенам древесиной. Там есть место и для необходимых припасов, и для размаха прутом в битве со змеёй.

Кстати скажем и о прутьях. Готовясь лечь в могилу, богатырь куёт себе по три прута железных, оловянных и медных — ими он одолеет змею. Если мы допускаем теорию о Солнечном Божестве, то логично, что оружием героя, тем более, под землёй, становятся лучи — металлические (а значит, блестящие, изготовленные с помощью огня) прутья.

Ещё одна яркая деталь, просто-таки вопиющая в пользу происхождения былины от Солнечного мифа — это пасхальное время. Михайло Потык воскресает одновременно со Христом и всеми Солнечными богами мира — по весне, когда Земля начинает новый земледельческий цикл, а Отец-Солнце и первый дождь готовы оплодотворить её ярой силой жизни.

 

Вторая могила Михайлы очевидна: простое захоронение в земле, причём, без гроба или савана.

Третий случай не совсем ясен. Сюжет здесь явно пронизан идеей оборотничества, превращения: богатыря превращают в камень, его побратимы переодеваются каликами, случайный встречный старец оказывается святым.

 

Последняя смерть радует нас остроумной параллелью с распятием Исуса. Но есть здесь отсылки и к более древним явлениям. Захоронение умерших на открытом воздухе — на съедение птицам или зверям — свойственно культурам, простирающимся восточнее нас, в том числе, индоевропейским (традиция зороастризма, а также обычаи калашей — изолированной арийской народности, проживающей в горах Пакистана).

Когда Настасья освобождает героя со стены, вместо него распинается другой человек. В свете гипотезы о Солнечном Боге это выглядит как первая мистерия — обрядовое воспроизведение судьбы Солнца силами смертных.

Цветовые детали подтверждают нашу догадку: «ударила ведь молотом в бело лицо,/ облился-то он кровью тут горючею» — образ не слишком изящный, но в нём легко увидеть закат, когда «слабеющее» солнце меняет цвет с бело-жёлтого на багряный; чёрная завеса над пленённым и беспамятным богатырём столь же очевидно знаменует ночь.

 

4-хступенный цикл завершается сменой жены и обретением новой, царской стати. Но если Михайло — Солнце, то цикл должен повториться. Это совсем нетрудно представить, ведь начало отношений с обеими жёнами в былине очень похожи: обе они из вражеского царства, родственницы местного царя, обе сами предлагают взять их в жёны и идут на хитрости со своей роднёй чтобы воссоединиться с богатырём. Скажем честно, начало и конец былины похожи настолько, что замыкают её в кольцо: нам ничего не стоит представить, как Михайло с новой женой дают заповедь умереть вместе, как он снова ложится в гроб с супругой, сражается со змеёй и т.д.

 

Филимошкина Лада. 2008

[1] Здесь и далее цитаты выделены наклоном; былина цитируется по изд.: Былины. Калугин В.И., сост. и комм. М.: Современник, 1986.

[2] Корба — ложбина, поросшая дремучим лесом, трущоба.

[3] Эти имена, как и имя Киева-града в былине — более поздние культурные напластования.