Прямая передача

«Зеркальные нейроны» — нейроны головного мозга, которые возбуждаются как при выполнении определённого действия, так и при наблюдении за выполнением этого действия другим существом.
Их функции до конца не исследованы. Эти нейроны могут быть задействованы в эмпатии (со-чувствие другому), в понимании действий других людей и в освоении новых навыков путём имитации. Другие ученые связывают их функции с освоением речи.
http://ru.wikipedia.org/wiki/Зеркальные_нейроны

То есть обучение примером, телесным восприятием и повторением — прямая передача — самый глубокий и эффективный способ. Попробуй научиться по самоучителю петь, без образца!
Как наука еще мало знает о человеке! И это об организме, а что говорить о более тонких планах! А ведь претендует на неукоснительный авторитет, свысока плюя на все «нео»-учения. А правда всегда рядом была, миллионы лет.

Клубок размотался из фразы отзыва о семинаре «Лёгкое материнство»:
«Я туда пришла даже не за информацией, а скорее за особым состоянием, тем самым состоянием расслабленного, лёгкого и радостного материнства, которое прежде всего является не сводом правил и приемов, а состоянием ума матери. Безусловно, ни одна статья не заменит прямую передачу этого состояния от одной матери к другой, в статье невозможно передать энергию, и она не включит зеркальные нейроны мозга, благодаря которым мы обучаемся друг у друга самым быстрым и непосредственным образом.»

А уж детям-то сам Бог велел, дети всем существом настроены на подражание.
Из моего опыта пример. Я 7 лет ходила в музыкальную школу, уныло тарабанила там на фортепиано, получала тройки. Произведение учили полгода — с нот. И никто не догадался мне его давать слушать в исполнении профессионала!! НИ РАЗУ!! Я не представляла, что должно звучать в итоге! Насколько полезнее было бы мне тянуться за примером исполнителя мирового уровня, насколько легче играть то, что уже помнишь на слух!
Вот почему наголову успешнее потомственные спортсмены, музыканты, ученые — в их сознании многолетний живой пример.
В фольклорных ансамблях тоже бывает: учат песни не с записей, а с нот. Ноты этнографического фольклора — с его вариациями и украшениями — выглядят очень и очень сложно. Щадящий пример:
ноты- передачаКак учить такое с нот? Закопаешься с головой! В то время как с голоса запомнишь за 2 раза. Ведь это простая частушка!

Так что стоит использовать этот самый древний и самый глубокий метод — присутствие, совместная деятельность и прямая передача. Ведь дети усваивают здесь не только физический навык. Впитывается и отношение к делу, и настроение, реакция на промахи, вплоть до глубин мировоззрения.
Тут очень уместно высказывание Л. Н. Толстого:
<Воспитание сводится к тому, чтобы самому жить хорошо, то есть самому двигаться, воспитываться, только этим люди влияют на других, воспитывают их…
Педагогика же есть наука о том, каким образом, живя дурно, можно иметь хорошее влияние на детей, вроде того есть наша медицина — как, живя противно законам природы, все-таки быть здоровым. Науки хитрые и пустые, никогда не достигающие своей цели. Все трудности воспитания вытекают из того, что родители, не только не исправляя своих недостатков, но и оправдывая их в себе, хотят не видеть эти недостатки в детях>

через минуту забыто все — будто сошлись вместе и прошлое и будущее (Казаков)

…Совсем осоловевший, он садится вдруг на лавку, приваливается к стене, двигает лопатками, шебаршит ногами, устраиваясь поудобнее, откашливается, поднимает лицо и запевает.
И при первых же звуках его голоса мгновенно смолкают разговоры. Непонятно, с испугом все смотрят на него! Не частушки поет он и не современные песни, хоть все их знает и постоянно мурлычет, — поет он на старинный русский манер, врастяжку, как бы неохотно, как бы хрипловато, как, слышал он в детстве, певали старики. Поет песню старую, долгую, с бесконечными, за душу хватающими «о-о-о…» и «а-а…». Поет негромко, чуть играя, чуть кокетничая, но столько силы и пронзительности в его тихом голосе, столько настоящего русского, будто бы древне-былинного, что через минуту забыто все — грубость и глупость Егора, его пьянство и хвастовство, забыта дорога и усталость, будто сошлись вместе и прошлое и будущее, и только необычайный голос звенит, и вьется, и туманит голову, и хочется без конца слушать, подпершись рукой, согнувшись, закрыв глаза, и не дышать и не сдерживать сладких слез.

…А закат прекрасен, а на лугах туман, как разлив, и черна полоска леса на горизонте, черны верхушки стогов. А ветви берез над головой неподвижны, трава волгла, воздух спокоен и тепел, но Аленке уже зябко, прижимается она к Егору, а Егор берет дрожащей рукой бутылку и глотает из нее, передергиваясь и хакая. Рот его полон сладкой слюны.
— Ну… — говорит он, вертит шеей, покашливает и предупреждает шепотом: — Только втору давай смотри мне!..
Он набирает полную грудь воздуха, напрягается и начинает заунывно и дрожаще чистейшим и высочайшим тенором:
Вдо-о-оль по морю…
Мо-о-орю си-и-инему…
Аленка зажмуривается, мучительно сотрясается, выжидая время, и вступает низко, звучно и точно — дух в дух:
Плывет ле-ебедь со лебе-едушкою…
Но себя, но своего низкого, матового, страстного голоса она и не слышит уже — где уж там! Чувствует она только, как мягко, благодарно давит, сжимает ее плечо рука Егора, слышит только его голос.
Ах, что за сладость — песня, что за мука! А Егор, то обмякая, то напрягаясь, то подпуская сиплоты, то, наоборот, металлически-звучно, все выговаривает дивные слова, такие необыкновенные, такие простонародные, будто сотню лет петые:
Плывет ле-ебедь, не всколо-о-охнется,
Желтым мелким песком
Не взворо-о-охнется…
Ах да что же это? И как больно, как знакомо все это, будто уж и знала она всю-то свою жизнь заранее, будто уж и жила когда-то, давным-давно, и пела вот так же, и дивный голос Егора слушала!
Откуль взялся сизо-о-ой орел…
Стонет и плачет Егор, с глубокой мукой отдается пению, приклонив ухо, приотвернувшись от Аленки. И дрожит его кадык, и скорбны губы.
Ах, этот сизой орел! Зачем, зачем кинулся он на лебедя белого, зачем поникла трава, подернулось все тьмою, зачем попадали звезды! Скорей бы конец этим слезам, этому голосу, скорей бы конец песне!
И они поют, чувствуя одно только — что сейчас разорвется сердце, сейчас упадут они на траву мертвыми, и не надо уж им живой воды, не воскреснуть им после такого счастья и такой муки.
А когда кончают, измученные, опустошенные, счастливые, когда Егор молча ложится головой ей на колени и тяжело дышит, она целует его бледное холодное лицо и шепчет, задыхаясь:
— Егорушка, милый… Люблю тебя, дивный ты мой, золотой ты мой…

 

//Казаков Ю.П. «Трали-вали» (1959)